лодочный мотор сузуки 9.9 цена 2 тактный купить в москве

Объективное знание. Эволюционный подход

Вместе с тем я хочу показать не только это. Я хочу показать, что в то время как в эмпирической науке мы никогда не можем иметь достаточно веские аргументы для притязания на то, что мы на самом деле достигли истины, мы можем иметь весомые и достаточно reasonably хорошие аргументы в пользу того, что мы, возможно, продвинулись к истине, то есть что теория Т 2 предпочтительнее своей предшественницы Т 1по крайней мере в свете всех известных нам рациональных аргументов. Дальнейшее важное разъяснение рассматриваемой проблемы можно получить с помощью идеи правдоподобности в связи с проблемой индукции — см. Научное знание, в понимании Поппера, является расширением обыденного, повседневного знания, основанного на здравом смысле commonsense knowledgeи имеет много общего с ним, но мало общего с тем, что профессиональные философы обычно считают предметом теории познания. Доктрина объективности научного знания предвосхищается в различных местах "Логики научного исследования", особенно в разделах 8 и 27, а также в главе 23 "Открытого общества", где четко охарактеризованы социальные предпосылки научной деятельности. К предшественникам, которых признает Поппер, относятся Платон, Кант, Гегель, Больцано, Фреге и Генрих Гомперц ср. В чем "Объективное знание" выходит далеко за пределы их идей - так это в повышенном внимании к биологическому контексту человеческого знания.

поппер объективное знание кратко

Как ни странно, но именно биологические соображения подчеркивают решительно непсихологический характер научного знания, как и значительной доли нашего повседневного знания, и позволяют Попперу противопоставить его субъективному, или диспозициональному, знанию как у людей, так и у животных. Наука представляется здесь с. Замечания о переводе некоторых основных терминов. Ритмика и мышление Владимир Лефевр. Конфликтующие структуры Владимир Лефевр, Георгий Смолян. Алгебра конфликта Рэндалл Коллинз. Глобальная теория интеллектуального изменения Леонид Гнатюк. Мне думается, что проблема, которую я назвал здесь комптоновской, является одной из наиболее интересных философских проблем, даже если на нее обращало внимание мало философов. По моему мнению, это вообще ключевая проблема, более важная даже, чем классическая проблема о взаимоотношении духа и тела, которую я стану называть здесь декартовской. Ее можно сформулировать следующим образом: Комптон высказывает предположение, что любое удовлетворительное или приемлемое решение этой проблемы должно будет согласовываться со следующим постулатом, который я буду называть комптоновским постулатом свободы: Переходя к решению комптоновской проблемы о воздействии смысла на поведение, следует сделать несколько замечаний об эволюции от животных языков к человеческим, я буду различать две функции, общие для языков человека и животных, и две функции, характерные исключительно для человеческого языка, или, другими словами, две низшие и две высшие функции языка. Две низшие функции языка: Две высшие функции — это дескриптивная и аргументативная функции. Аргументативная функция языка не только высшая из четырех рассматриваемых, она и позднейшая в эволюционном развитии. Аргументы обычно выдвигают за или против некоторого утверждения или дескриптивного высказывания. Вот почему наша четвертая, аргументативная функция должна была появиться позже дескриптивной. Нам нужно обратить внимание еще на одно различие: В отличие от этого эволюция человека происходит главным образом благодаря развитию новых органов, находящихся вне нашего тела или нашей личности: Этими новыми органами являются наши орудия труда, оружие, машины, дома. Каким же образом высшие функции языка связаны с низшими?

Они не подменяют низших, а устанавливают лишь своего рода гибкое управление ими — управление с обратной связью. Эта ситуация стала еще более ярко выраженной в результате открытия и совершенствования практики книгопечатания и публикаций, особенно когда речь идет о печатании и публикации научных теорий и гипотез, а также статей, в которых эти теории и гипотезы подвергаются критическому обсуждению. Эта критическая аргументация представляет собой средство управления: Таким образом, эволюцию высших функций языка можно охарактеризовать как эволюцию новых средств решения проблем с помощью нового типа проб и нового метода устранения ошибок, то есть новых методов управления пробами. Мое решение комптоновской проблемы состоит в следующем. Высшие функции языка эволюционировали под давлением потребности в лучшем контроле за двумя вещами: Развивая свои высшие функции, наш язык попутно породил абстрактные значения и абстрактное содержание, то есть мы научились абстрагироваться от различия в способе формулирования и выражения теорий и обращать внимание лишь на их инвариантное содержание или смысл. Проблема, которую я назвал комптоновской, представляет собой проблему объяснения и понимания регулирующей силы смысловнапример, содержания наших теорий, наших целей, наших намерений — намерений и целей, которые в некоторых случаях принимаются в результате обдумываний и обсуждений. Теперь это уже не проблема. Действительно, возможность воздействовать на нас представляет собой неотъемлемую часть содержания и смыслов теорий. При этом, управление нами и нашими действиями со стороны наших теорий и намерений является, безусловно, гибким. Ничто не заставляет нас подчиняться управлению со стороны наших теорий: Так что это управление далеко не одностороннее. Научные теории не только управляют нами, они и управляются нами так же как и наши регулятивные стандартыи это образует своеобразную обратную связь. Если же мы решаем следовать нашим теориям, то мы делаем это по доброй воле, после необходимых обдумываний, то есть после критического рассмотрения альтернатив и в результате свободного выбора между конкурирующими теориями — выбора, основанного на критическом обсуждении. Эволюционная теория позволяет решить и классическую декартовскую проблему об отношении тела и духа. Следует предположить, что сознание развилось из незначительных источников; возможно, его первой формой было неясное чувство раздражения, испытывавшееся организмом каждый раз, когда надо было решить какую-нибудь проблему, например, проблему удаления от раздражающего вещества. Как бы там ни было, сознание оказалось важным эволюционным фактором, а с течением времени еще более важным, по мере того как оно стало позволять предвидеть возможные способы реагирования: Состояния нашего сознания предвосхищают наше поведение, выясняя методом проб и ошибок его вероятные последствия — поэтому сознание не только управляет, оно и пробует, взвешивает.

В этой главе я предложил взгляд на мир, согласно которому физический мир — это открытая система. Такое понимание хорошо согласуется с представлениями об эволюции жизни как о процессе проб и устранения ошибок, и оно позволяет нам рационально, хотя и не в полной мере, осознать закономерность появления новых биологических явлений, рост человеческого знания и развитие человеческой свободы. Некоторые замечания о проблемах и о росте знания. По моему мнению, теория — по крайней мере, зачаток теории, или предположение — всегда возникает сначала, теория всегда предшествует наблюдениям, и основная роль наблюдений и экспериментов состоит в том, чтобы доказать ложность некоторых теорий и тем самым стимулировать создание лучших теорий.

поппер объективное знание кратко

Я утверждаю, что мы никогда не начинаем с наблюдений, а всегда с проблем — либо практических проблем, либо проблем теории, столкнувшейся с трудностями. Мы можем сказать, что рост знаний идет от старых проблем к новым проблемам, посредством предположений и опровержений. Я утверждаю, что всякое животное появляется на свет с ожиданиями или предчувствиями, которые могут быть сформулированы как гипотезы, — с некоторого рода гипотетическим знанием. И я утверждаю, что в этом смысле мы в какой-то мере обладаем врожденным знанием, которое, если и не вполне надежно, все же может служить отправной точкой. Если это врожденное знание, эти врожденные ожидания не оправдываются — это и есть наши первые проблемы, и можно сказать, что дальнейший рост наших знаний состоит из изменений исправлений нашего первоначального знания. Я возражаю тем, кто считает, будто наблюдение всегда должно предшествовать предположениям и проблемам. Это знал Дарвин, когда писал: Итак, все начинается с проблемы, с трудности. Как же мы можем найти адекватное ее решение? Мой ответ очень прост: Только так мы сможем прийти к пониманию проблемы. Потому что понять проблему означает понять связанные с нею трудности, а понять ее трудности значит понять, почему она не решается с легкостью — почему более очевидные решения не годятся. Поэтому нужно предложить эти более очевидные решения и подвергнуть их критике, чтобы выяснить, почему они не работают. Таким образом мы ближе познакомимся с проблемой и сможем от худших решений перейти к лучшим — конечно, при условии наличия у нас творческой способности выдвигать все новые и новые догадки. При рассмотрении этого анализа мы увидим, что он соответствует нашей формуле: В данном случае речь идет о естественном отборе гипотез: Изложенная концепция приложима к знаниям животных, к донаучным знаниям и к научным знаниям. Научные знания отличаются следующим: В то время как знания животных и донаучные знания развиваются преимущественно через вымирание тех, кто придерживается нежизнеспособных гипотез, научная критика часто заставляет наши теории погибать вместо нас, устраняя наши ошибочные убеждения прежде, чем эти убеждения приведут к нашему собственному устранению. Для решения проблем объяснения выдвигаются объяснительные теории, а для критики такой теории можно либо показать, что она внутренне противоречива, либо что она противоречит фактам или каким-либо другим знаниям. Но такая критика подразумевает, что цель наших поисков — истинные теории, то есть теории, которые согласуются с фактами. По моему мнению, именно это понятие истины как соответствия фактам делает возможной рациональную критику.

Замечания о методе в биологии и особенно в теории эволюции. В науке существует некое подобие ключа к успеху, и я вам его открою. На каждом этапе своих исследований старайтесь как можно яснее представлять себе проблему и наблюдайте, как она изменяется и становится все более определенной. Старайтесь все время сохранять как можно более ясное представление о различных теориях, которых вы придерживаетесь, и не забывайте о том, что все мы бессознательно придерживаемся каких-то теорий или считаем их само собой разумеющимися, хотя большинство из них почти наверняка ошибочны. Снова и снова старайтесь формулировать теории, которых вы придерживаетесь, и критикуйте их. И пробуйте строить альтернативные теории, даже по отношению к тем теориям, которые, как вам кажется, обязательно должны быть верными: Как только какая-то теория начинает казаться вам единственно возможной, примите это за сигнал о том, что вы не разобрались ни в теории, ни в проблеме, которую она призвана разрешить. И всегда смотрите на свои эксперименты как на проверку теории — как на попытку найти в ней недостатки и опровергнуть ее. Если вам представляется, что какой-то эксперимент или наблюдение подтверждает теорию, помните, что на самом деле он просто ослабляет некоторую альтернативную теорию, которая, возможно, раньше не приходила вам в голову. Всегда стремитесь опровергнуть свои собственные теории и заменить их другими: Помните также, что хорошая защита теории от критики — необходимая часть всякой плодотворной дискуссии, ибо только защищая вашу теорию, можно определить, насколько она сильна и насколько убедительна направленная против нее критика. Дарвиновская теория естественного отбора показала, что в принципе возможно свести телеологию к причинности, объяснив в чисто физических терминах существование в мире определенного плана и цели. Проблема возникает оттого, что трудно понять, как может возникнуть сложный орган — например, глаз — из чисто случайного взаимодействия независимых изменений. Мое решение этой проблемы заключается в том, что можно выделить две разные части: В тех случаях, которые мы стремимся объяснить, определенные на-следственные наклонности или предрасположенности, такие как инстинкт самосохранения, поиск еды, спасение от опасностей, приобретение умений посредством подражания и так далее, можно считать подверженными мутациям, которые, как правило, не вызывают заметных изменений в каких-либо телесных органах, включая органы чувств. Гипотеза может оказаться неверной в том случае, если бы оказалось ошибочным вообще различать наличие использование того или иного органа, например, если бы наличие использование были просто двумя разными абстракциями одной и той же биологической или генетической реальности.

Такое предположение я назову генетическим монизмом. Как только в центральной системе предрасположенностей развивается новая цель, новая тенденция или склонность, новое умение или новый способ поведения, этот факт влияет на результаты естественного отбора таким образом, что неблагоприятные прежде хотя, возможно, потенциально благоприятные мутации становятся действительно благоприятными, если поддерживают эту новую тенденцию. Наш мир создан не нами. Но мы создали новый род продукта, или артефакта, который обещает со временем произвести в нашем уголке мироздания такие же огромные перемены, какие удалось совершить нашим предшественникам, растениям, вырабатывающим кислород, или кораллам, создающим острова. Эти новые продукты, изготовленные определенно нами самими, — наши мифы, идеи и особенно научные теории — теории о мире, в котором мы живем. Я предлагаю смотреть на эти мифы, идеи и теории как на одни из наиболее характерных продуктов человеческой деятельности. Они — экзосоматические артефакты. Возьмем для примера физику и химию. Они не очень отличаются друг от друга, и области их применения тоже как будто не очень различаются. Следовательно, было бы не очень удивительно, если бы оправдались давние надежды на то, что химия может быть сведена к физике, что, кажется, и происходит в последнее время. С живыми организмами дело обстоит по-другому. Они, несомненно, подчиняются всевозможным физическим и биологическим законам. Но представляется, что между живыми организмами и неживыми объектами существует некоторое различие. Если дело обстоит так, что, с одной стороны, живые организмы могут зарождаться естественным путем из неживых систем, а с другой стороны, невозможно полное теоретическое понимание жизни в терминах физики, то можно было бы говорить о жизни как об эмерджентном свойстве физических тел или материи. Я хочу недвусмысленно подчеркнуть, что как рационалист я стремлюсь и надеюсь понять окружающий мир и стремлюсь, и надеюсь добиться редукции.

поппер объективное знание кратко

В то же время я считаю вполне вероятным, что редукция может оказаться невозможной; не кажется неправдоподобным, что жизнь — эмерджентное свойство физических тел. Мои аргументы сводятся к следующему: Но они должны быть откровенно пробными теориями. Напротив, следует быть плюралистами, хотя бы для начала: Если после этого удастся редуцировать, или свести к другим, некоторые сущности путем научной редукции, — прекрасно, давайте сделаем это и будем гордиться достигнутыми успехами в понимании мира. Таким образом, я говорю: Плюрализм и эмерджентность в истории. Мне представляется, что эволюционные процессы и крупные эволюционные изменения столь же непредсказуемы, как исторические процессы или крупные исторические преобразования. Я считаю, что эволюция в основном происходит по законам вероятности, в постоянно меняющихся условиях или проблемных ситуациях, и что всякое пробное решение, будь оно более успешным или менее успешным или даже совсем безуспешным, создает новую проблемную ситуацию. Мне кажется, что это исключает полную редукцию, как и полное понимание жизненных процессов. История идей совершенно ясно показывает, что идеи возникают в диалектическом контексте. Один из моих основных аргументов в пользу эмерджентного характера теорий строится на предположении, что существует такая вещь, как подлинный рост научного знания, или, выражаясь практически, что завтра или через год мы, возможно, выдвинем и подвергнем проверке важные теории, о которых до сих пор никто всерьез не думал. Если существует рост научного знания в этом смысле, то он не может быть предсказуем средствами науки. Ведь тот, кто смог бы сегодня средствами науки предсказать завтрашние открытия, мог бы сегодня их и сделать, это означало бы, что рост научного знания закончился. Вместе с тем, принципиальная непредсказуемость всегда считалась самой заметной чертой эмерджентности; и мне представляется, что мои аргументы показывают, по крайней мере, что рост знаний должен быть непредсказуемым в принципе. Учитывая, что теория Планка — статистическая, формулы Гейзенберга естественно интерпретировать как статистические отношения рассеяния. Мы делаем это с помощью предположительных теорий, то есть теорий, как мы надеемся, истинных или близких к истинено которые мы не можем принять ни как несомненные, ни даже как вероятные в смысле исчисления вероятностей. Всякое обсуждение реализма, и в особенности аргументов против него, должно быть выражено на каком-то языке. И если это положение дел воображаемое, то описание попросту ложно, а его отрицание является истинным описанием действительности в смысле Тарского.

Это не опровергает идеализм или солипсизм логически, но делает их во всяком случае иррелевантными, не имеющими отношения к делу. Все это предполагает реализм. Конечно, этот аргумент в пользу реализма логически является не более решающим, чем любой другой, поскольку мне может просто сниться, что я употребляю дескриптивный язык и аргументы, но тем не менее этот аргумент за реализм является весомым strong и рациональным. Он весом, как сам разум. Я, однако, хорошо знаю, что не я его Создатель. Напротив, я к своему удовлетворению могу установить, открывая и закрывая свои глаза и уши, что мои глаза и уши недостаточно хороши для того, чтобы вместить всю красоту, какая есть на свете. Более того, есть люди, которые являются лучшими судьями — лучше меня способными оценить красоту картин или музыки. Отрицание реализма равнозначно мании величия самому распространенному профессиональному заболеванию профессиональных философов. Если реализм истинен — особенно если речь идет о реализме, близком к научному реализму, — то причина невозможности доказать его очевидна. Причина эта в том, что наше субъективное знание, даже на уровне восприятия, состоит из предрасположений dispositions действовать и потому представляет собой некоторого рода пробное приспособление к действительности, а мы в лучшем случае — те, кто ищет, и мы безусловно способны ошибаться. У нас нет никаких гарантий от ошибок. В то же время весь вопрос об истинности или ложности наших мнений opinions и теорий явным образом становится беспредметным, если нет никакой действительности, а только сны или иллюзии. Подводя итоги, я предлагаю принять реализм как единственную осмысленную sensible гипотезу — как предположение, которому никогда еще не было предложено осмысленной альтернативы. Я не хочу быть догматичным по этому поводу, как и по любому другому. Большая их часть является результатом ошибочного стремления к несомненности certaintyк надежным основаниям, на которых можно строить наше знание. Для здравого смысла характерно то, что он проваливается, будучи применен к самому себе; см. В заключение этого раздела я приведу мнения двух человек, которых я считаю величайшими людьми нашего времени — Альберта Эйнштейна и Уинстона Черчилля. Таково было мнение, к которому пришел Эйнштейн после тщательного и вполне благожелательного анализа блестящей попытки Бертрана Рассела опровергнуть наивный реализм. Но, к счастью, существует способ совершенно независимо от наших физических чувств проверить реальность Солнца Они могли бы, по крайней мере в теории, быть получены с помощью автоматических вычислительных машин, приводимых в действие падающим на них светом без всякого участия человеческих чувств на каком бы то ни было этапе Я мог бы добавить, что считаю аргумент Черчилля, особенно те важнейшие его фрагменты, которые я выделил курсивом, не только обоснованной valid критикой идеалистических и субъективистских аргументов, но и самым философски здравым и самым изобретательным доводом против субъективистской эпистемологии из всех мне известных.

Я не знаю ни одного философа, который не проигнорировал бы этого аргумента кроме некоторых моих студентов, чье внимание я к нему привлек. Аргумент этот в высшей степени оригинален; опубликованный впервые в году, он представляет собой один из самых первых философских аргументов, учитывающих возможность использования автоматических обсерваторий и вычислительных машин запрограммированных в соответствии с теорией Ньютона. Конечно, аргумент Черчилля — это всего лишь превосходное опровержение обманчивых specious аргументов субъективистов — он не доказывает правоты реализма. Ведь идеалист всегда может сказать, что ему или нам весь этот спор просто, вместе с вычислительными машинами и всем прочим просто снится. Однако этот аргумент я считаю глупым из-за его универсальной применимости. Во всяком случае, пока какой-либо философ не придумает совершенно новый аргумент, я исхожу из того, что субъективизм можно в дальнейшем игнорировать. Нашей главной заботой в философии и в науке должен быть поиск истины. Оправдание — не наша цель, а блеск и острота ума сами по себе скучны. Однако поиск истины возможен только, если мы говорим ясно и просто избегаем ненужных технических приемов и усложнений. На мой взгляд, стремление к ясности и прозрачности — нравственный долг всех интеллектуалов: Часто мы неспособны оказаться на высоте этих требований и не умеем высказываться ясно и понятно, но это лишь показывает, что все мы не так уж хороши как философы. Я принимаю основанную на здравом смысле теорию защищавшуюся и уточненную Альфредом Тарским [46]согласно которой истинность есть соответствие фактам или действительности или, точнее, теория истинна, если и только если она соответствует фактам. Уделим некоторое место техническим деталям, которые благодаря Тарскому теперь уже стали почти тривиальными: Заметим, что будучи заключена в русском тексте в одинарные кавычки, эта немецкая фраза становится русским метаязыковым именем — так называемым цитирующим именем quotation name немецкой фразы. Введем теперь следующее общее правило: Тогда мы можем в более общем виде сказать: Тем не менее, истинность не определяется относительно языка: И далее, если язык достаточно богат, чтобы содержать операцию отрицания [48]то мы можем сказать, что для каждого ложного высказывания он содержит истинное высказывание. Таким образом, мы знаем, что, грубо говоря, в каждом языке, имеющем операцию отрицания, есть столько же истинных высказываний, сколько и ложных. Она также решает проблему ложных высказываний: Это, как указывает Тарский, есть объективное objectivistили абсолютное absolutistпонятие истины. Таким образом, критерий истинности может существовать только в крайне бедных искусственных языках. Этим Тарский обязан Гёделю. Итак, идея истины абсолютная, но мы не можем притязать на абсолютную несомненность: Любое высказывание имеет содержание, или класс следствий, — класс всех тех высказываний, которые из него следуют. Мы можем, вслед за Тарским, описать класс следствий тавтологических высказываний как нулевой класс, так что тавтологические высказывания имеют нулевое содержание.

поппер объективное знание кратко

Истинностное содержание тавтологий логически истинных высказываний равно нулю: Это не дедуктивная система в смысле Тарского, поскольку из любого ложного высказывания можно логически вывести истинные высказывания. Дизъюнкция ложного и любого истинного высказывания — пример одного из тех высказываний, которые являются истинными и следуют из ложного высказывания. В оставшейся части этого раздела я намереваюсь разъяснить интуитивные идеи ideas истинностного содержания и ложностного содержания несколько более подробно, чтобы подготовить читателя к более развернутому обсуждению идеи правдоподобности. Для этого нужно только релятивизировать понятие содержания, что можно сделать вполне естественным образом. Это класс всех высказываний, выводимых из a в присутствии Y, но не из одного Y. Иначе говоря, мы можем определить: Содержания иногда логически сравнимы, а иногда нет; они образуют частично упорядоченную систему — упорядоченную отношением включения, точно так же как высказывания образуют систему, частично упорядоченную отношением следования entailment.

поппер объективное знание кратко

Для относительных содержаний условия сравнимости сложнее. Таким образом, сравнимость будет достаточно редкой в этой частично упорядоченной системе. Этим способом является применение формальной теории вероятностей. Я утверждаю здесь только ее применимость к аксиоматизируемым системам, но не исключено, что ее можно расширить и на неаксиоматизируемые системы; см. И хотя мы обычно не имеем в нашем распоряжении достаточной информации для решения вопроса о том, имеет ли место. В результате всего этого мы можем сказать, что истинностные содержания и ложностные содержания могут быть в принципе сравнимы с помощью исчисления вероятностей. Потому что чем больше информации несет высказывание, тем меньше будет логическая вероятность того, что оно как бы случайно истинно. С помощью сформулированных в предшествующем разделе идей мы можем теперь четче разъяснить то, что мы интуитивно понимаем под правдоподобностью verisimilitude. Вместе с тем существуют и конкурирующие теории, не сравнимые друг с другом. Итак, мы можем интуитивно сравнить содержания этих двух теорий и увидеть, что теория Эйнштейна имеет большее содержание. Более того, это обстоятельство бросает нам вызов — предпринять более разнообразные проверки этой теории. Таким образом, оно предлагает нам новые возможности больше узнать о фактах: Таковы некоторые из преимуществ логически более сильной теории, то есть теории с большим содержанием, существующих даже до того, как эта теория была проверена. Они делают ее потенциально лучшей теорией, более вызывающей теорией. При этом более сильная теория, то есть теория с более богатым содержанием, будет в то же время иметь большую правдоподобность, если только ее ложностное содержание не будет также больше. Это утверждение образует логическую основу метода науки — метода смелых предположений и попыток их опровержения. Теория тем более дерзка, чем больше ее содержание. Такая теория также является и более рискованной: Мы пытаемся найти ее слабые места, опровергнуть ее. Если нам не удастся опровергнуть ее или если найденные нами опровержения окажутся в то же время опровержениями и более слабой теории, которая была предшественницей более сильной [55]тогда у нас есть основания заподозрить или предположить, что более сильная теория имеет не больше ложностного содержания, нежели ее более слабая предшественница, и, следовательно, что она имеет большую степень правдоподобности.

Возьмем квадрат, представляющий класс всех высказываний, и разделим его на две равные подобласти — истинных высказываний T и ложных высказываний F: Изменим теперь немного нашу диаграмму, собрав класс истинных высказываний вокруг центра квадрата. Очень важно, чтобы в качестве предположений conjectures мы пытались выдвигать истинные теории. Однако истинность — не единственное важное свойство наших предположительных теорий, поскольку мы не очень заинтересованы в том, чтобы предлагать тривиальности или тавтологии. Вильгельм Буш как-то сочинил то, что я назвал стихами для эпистемологической детворы [56]:. Другими словами, мы ищем не просто истину — мы ищем интересную и просвещающую истину, мы ищем теории, предлагающие решения интересных проблем.

Карл Поппер - Объективное знание. Эволюционный подход

Если это вообще возможно, то мы ищем глубокие теории. Мы не просто пытаемся попасть в точку внутри нашей мишени T, мы хотим покрыть как можно более широкую интересную область нашей мишени. Существует бесконечное число истинных высказываний, и они имеют очень разную ценность value. Один из способов их оценки — логический: Высказывание, передающее больше информации, имеет большее информативное, или логическое, содержание — это лучшее из двух сравниваемых высказывание. Ведь мы стремимся узнать не только то, что столы — это столы. Если высказывание ложно, ситуация аналогична. Всякое недвусмысленное высказывание истинно или ложно хотя мы можем и не знать, какая из этих двух возможностей фактически имеет место. Логика, которую я использую [57]имеет только эти два истинностные значения, и третьей возможности не дано. Однако одно ложное высказывание может показаться ближе к истине, чем другое ложное высказывание: Однако в такой форме наше интуитивное впечатление ошибочно: Но в этой ошибочной интуиции кроется зерно истины: Мы можем действовать следующим образом: Они оба истинны, однако первое имеет большую правдоподобность, поскольку истинностное содержание у него больше, чем у второго. И эта идея более высокой или более низкой правдоподобности применима как к ложным, так и к истинным высказываниям: Такое отождествление важно по двум причинам: Очевидно, что оба эти высказывания истинны; столь же очевидно, что ни одно из них не может считаться каким бы то ни было научным достижением. Более того, ученые имеют целью создание теорий, подобных теориям гравитации Ньютона и Эйнштейна — и хотя нас очень интересует вопрос об истинности этих теорий, последние сохраняют свой интерес, даже если у нас есть основания считать, что они ложны. Ньютон никогда не считал свою теорию действительно последним словом науки, а Эйнштейн свою теорию чем-то кроме как хорошим приближением к истинной теории — единой теории поля, которую он искал с года до своей смерти в году. Таким образом, поиск правдоподобности — более ясная и более реалистическая цель, чем поиск истины. Вместе с тем я хочу показать не только это.

Более того, мы можем объяснить метод науки, а также значительную часть истории науки как рациональную процедуру приближения к истине. Дальнейшее важное разъяснение рассматриваемой проблемы можно получить с помощью идеи правдоподобности в связи с проблемой индукции — см.

  • Какой лучше воблер pontoon 21
  • Продавец в магазин рыболовных товаров в рязани
  • Электрический насос низкого давления для пвх лодок
  • Ловля раков с лодки
  • Мою защиту законности legitimacy идеи правдоподобности иногда понимали совершенно неправильно. Чтобы избежать подобных недоразумений, полезно не забывать мою позицию, согласно которой предположительны не только все теории, но и все оценки теорий, включая сравнения теорий с точки зрения их правдоподобности. Странно, что этот тезис, исключительно важный для моей теории науки, могли не понимать. Как я часто подчеркивал, с моей точки зрения все оценки теорий суть оценки состояния их критического обсуждения. И потому я считаю ясность интеллектуальной ценностью, поскольку без нее критическое обсуждение невозможно. Вместе с тем точность или строгость сами по себе с моей точки зрения не являются интеллектуальными ценностями; напротив, нам никогда не следует пытаться быть более точными, чем того требует стоящая перед нами проблема которая всегда есть проблема выбора между конкурирующими теориями. По этой причине я и подчеркивал, что меня не интересуют определения: Зачем же тогда я пытался показать, что правдоподобность можно определить, или свести к другим терминам таким как истинностное содержание, ложностное содержание и, в конечном счете, логическая вероятность? Некоторые предполагали, что моей целью было что-то вроде точности или строгости, или даже применимости — что я надеялся найти числовую функцию, которую можно применять к теориям и которая говорит нам, в терминах числовых значений, какова их правдоподобность или по крайней мере их истинностное содержание или, возможно, степень их подкрепления corroboration. На самом деле такая задача как нельзя более далека от моих целей. Я не думаю, что степени правдоподобности, меру истинностного содержания, меру ложностного содержания или, скажем, степень подкрепления или даже логическую вероятность можно вообще определить числом, кроме как в исключительных предельных случаях таких как 0 или 1. Моя цель — добиться для правдоподобности на более низком уровне точности того, чего Тарский добился для истинности: Я хочу иметь возможность говорить, что целью науки является истина в смысле соответствия фактам, или действительности; и я хочу также иметь возможность говорить вместе с Эйнштейном и другими ученымичто теория относительности является — или что мы так предполагаем — лучшим приближением к истине, чем теория Ньютона, точно также как эта последняя является лучшим приближением к истине, чем теория Кеплера. Другими словами, моя цель — реабилитация основанной на здравом смысле идеи, которая нужна мне для описания целей науки и которая, утверждаю я, в качестве регулятивного принципа пусть даже неосознанно интуитивно лежит в основе рациональности всех критических научных дискуссий. Как мне представляется, главное, чего достиг Тарский своим изобретением способа определить истину для формализованных языков конечного порядка— это реабилитация понятия истины, или соответствия действительности, — понятия, ставшего подозрительным. Определив его в терминах не вызывающих подозрений несемантических логических понятий, он установил законность понятия истины.

    И, сделав это, он также показал, что возможно ввести, посредством аксиом, материально эквивалентное понятие истины для формализованных языков бесконечного порядка, хотя в этом случае нельзя дать его явного определения. По моему мнению, тем самым он реабилитировал критическое использование неопределяемого понятия истины в неформализованных обычных, или обыденных commonsense языках имеющих бесконечный порядокесли только мы делаем их слегка искусственными, тщательно избегая антиномий. Я назвал бы такой язык языком критического здравого смысла — я помню, как Тарский в году с большой силой подчеркивал, что при построении формализованного языка неизбежно использование естественного языка, хотя некритическое использование его и приводит к антиномиям. Я сказал, что здравый смысл всегда служит нам исходным пунктом, но его нужно критиковать. И, как можно было ожидать, он не слишком хорош, когда принимается размышлять о себе самом. На самом деле теория здравого смысла, основанная на здравом смысле, представляет собой наивную путаницу, но она заложила основу, на которой строятся даже самые недавние философские теории познания. Теория познания, основанная на здравом смысле, проста. Если вы или я хотим узнать о мире нечто еще неизвестное, нам надо открыть глаза и оглядеться кругом. И нам надо насторожить уши и прислушаться к звукам, особенно к тем, что издают другие люди. Я часто называл эту теорию бадейной теорией сознания. Бадейную теорию сознания лучше всего изобразить такой схемой:. Наше сознание — это бадья, поначалу более или менее пустая, и в эту бадью через наши органы чувств а может быть через воронку сверху проникает материал, который в ней собирается и переваривается. В философском мире эта теория лучше известна под более благородным названием теории сознания как tabula rasa: В такой форме эта насквозь ошибочная теория еще очень жива. Мой тезис состоит в том, что бадейная теория во всех ее вариантах предельно наивна и совершенно ошибочна, и что ее неосознанные предположения все еще оказывают сокрушительное воздействие, прежде всего на так называемых бихевиористов, подсказывая им все еще могущественную теорию условных рефлексов и другие теории, пользующиеся самой высокой репутацией.

    Никакое знание не может быть более элементарным и несомненным, чем это. Пункт 3 можно развить далее следующим образом: Зс Поэтому знание, выходящее за пределы чистого восприятия reception данных нам элементов, всегда менее несомненно, чем данное, или элементарное, знание, которое действительно представляют собой стандарт несомненности. Если я в чем-либо сомневаюсь, мне надо просто снова раскрыть глаза и наблюдать наивным оком, исключив всякие предубеждения: Для этого нам, в частности, нужно знание, которое устанавливает ожидания expectationsсвязывая существующие данные с элементами, которые еще должны появиться impending. Это более высокое знание устанавливается, так они обычно говорят, путем ассоциации идей или элементов. Истинное убеждение — это убеждение в наличии ассоциации, которая имеет место всегда. Ошибочное убеждение — это убеждение в наличии ассоциации идей, которые хотя и встречались вместе, быть может когда-то в прошлом, не всегда повторяются вместе. В теории познания, основанной на здравом смысле, почти все ошибочно, но, может быть, центральная ее ошибка состоит в предположении, что мы занимаемся тем, что Дьюи назвал поиском несомненности certainty. Именно это предположение приводит к выделению данных, элементов, чувственных данных, чувственных впечатлений или непосредственных переживаний в качестве надежной основы всякого знания. Однако эти данные, или элементы, не только не служат такой основой — их вообще не существует. Это — изобретения оптимистически настроенных философов, которые ухитрились завещать их психологам.

    Карл Поппер. Объективное знание. Послесловие к русскому изданию. Дэвид Миллер

    Детьми мы учимся декодировать беспорядочные сообщения, обрушивающиеся на нас из окружающей среды. Мы учимся просеивать их, игнорировать большую их часть и выделять те из них, которые имеют для нас биологическую значимость либо прямо сейчас, либо в будущем, к которому мы готовимся в процессе взросления maturing. Научиться декодировать поступающие к нам сообщения исключительно трудно. Это умение основывается на врожденных, прирожденных предрасположениях dispositions. Другими словами, наше субъективное знание действительности состоит из постепенно проявляющихся maturing врожденных предрасположений. Между прочим, это мне представляется слишком утонченной конструкцией, чтобы использовать ее как сильный независимый аргумент в пользу реализма. Я признаю, что мы переживаем многое так, как если бы это давалось нам непосредственно и как если бы это было совершенно несомненно. Опытный фотограф редко ошибается в выборе выдержки. Почти все мы — хорошие наблюдатели и хорошие восприниматели. И в конце концов мы иногда ошибаемся; мы никогда не должны забывать о нашей погрешимости. Все сказанное, конечно, не опровергает идеализм или субъективистскую теорию познания. Ведь все, что я сказал здесь о психологии или физиологии восприятия, может быть просто сном. Однако есть очень хороший аргумент против субъективистских идеалистических теорий, который я пока еще не использовал. Он состоит в следующем. Большинство субъективистов утверждают вместе с епископом Беркли, что их теории во всех практических отношениях согласуются с реализмом и особенно с наукой; однако, говорят они, наука не раскрывает нам стандартов истинности, а является всего лишь совершенным инструментом для предсказания. Не может быть никаких высших стандартов истинности кроме откровения, дающегося Богом [60]. Сайт не распространяет и не хранит электронные версии произведений, а лишь предоставляет доступ к создаваемому пользователями каталогу ссылок на торрент-файлыкоторые содержат только списки хеш-сумм. Знание не может быть объективным, оно всегда субъективно. И это доказал друг Эйнштейна, математик Гёдель. Как насчет разгромных для математиков всех времён и народов мира двух теорем Гёделя? Нет такого знания, для точного изложения сути которого не потребовалось бы условное допущение. Вот так, в двух словах, если позволите. Если Вы думаете, что пирожок можно съесть и не умереть, а вовсе наоборот, получить энергию, то это субъективное знание. Вы можете даже что-то знать об органических молекулах, окислении, работе желудка и так далее, но все это - субъективные знания.

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    *

    *